— Молодец. А говорил, что не умеешь. Ну а вот эту песенку, — он наиграл на скрипке какую-то довольно замысловатую мелодию, — сможешь спеть?

— Нет.

— Почему?

— Ну я ведь слов не знаю.

— А ты без слов, просто: ля-ля-ля-ля или а-а-а-а… Как тебе удобнее.

— Тогда смогу.

— Хорошо. А теперь вот это… Отлично… А в ладоши можешь прохлопать то, что я тебе сейчас сыграю?.. Прекрасно. А дай-ка мне, Юра Владимирский, свою левую руку…

«Это еще зачем? И чего он там мнет и давит?»

— Больно?

— Да нет.

— Угу. Так, значит, мама работает здесь же, в театре?

— Ну да. На третьем этаже.

— А пойдем-ка познакомимся с ней.

— Нет. Нельзя. Она велела до обеда на глаза ей не показываться.

— Что так?

— У нее запарка.

— А-а-а… Ну, может быть, вдвоем она нас все-таки не прогонит?

У Леночки Владимирской и действительно была предпремьерная горячка: выпуск спектакля на носу, ничего не готово, художник, что ни час, вносит в костюмы новые и новые детали… Не до Юрки.

— Елена, простите, не знаю, как вас по отчеству…

— Можно просто Лена.

— Ага. Спасибо. Так вот, просто Лена, с прискорбием должен вам сообщить, что ваш сын…

— Господи! Что случилось? Что ты там натворил?

— Да ничего он не натворил! Что вы так пугаетесь, в самом деле?

— Тогда что же…

— …что ваш сын — ребенок чрезвычайной музыкальной одаренности.

— Но… Не понимаю. Хорошо. Но почему же с прискорбием?

— Потому что, направив мальчика на стезю профессионального музыканта, вы обречете его на каждодневный каторжный труд.